Один из нас

Посвящается ялтинскому поэту Сергею Новикову, вписавшему яркую страницу в поэтической жизни г.Ялты Многие знали и помнят этого неприкаянного человека, но поэта от бога.

В кафе, у дальних столиков,
С друзьями и без них
Поэт Сережа Новиков
Шумлив бывал и тих.

В кругу хмельной компании
Пил кофе с коньяком.
В глаза на расстоянии
Со всеми был знаком.

Та жизнь была «совковая»
Дешевле и бедней,
Но ялтинской подковою
Сроднились все, кто в ней.

Сегодня среди столиков
Сидит крутой клиент.
Нет прежних алкоголиков,
Сережи тоже нет…

Та жизнь вся уничтожена…
Но веет ветерком
Поэзия Сережина –
Смесь кофе с коньяком.

В кафе свободней дышится
И нет толпы в сортир.
И на ветру колышется
По-прежнему инжир.

Бесхозною закускою
Висел он на ветвях.
Шел хорошо под «Русскую»
В натуре и в стихах.

Ушел Сережа Новиков
И новый бизнес — мир
Настроил замков — домиков,
Обнес стеной инжир.

Полна жизнь переменами…
Стяжатель так и прёт…
Но никакими стенами
Он нас не обнесёт.

Поэт Сергей Новиков, Ялта

Поэт Сергей Новиков, Ялта

Осенняя Ялта. Штормовыми волнами с набережной смыло последних отдыхающих, лишь пару «буревестников» нет-нет мелькнет смутными отражениями в мокрых витринах опустевших магазинов. До вечера набережная пуста. Где-то часов в пять, шесть местные «аборигены» после рабочего дня, томимые домашним одиночеством, начинают потихоньку появляться в дешевых кафе, обмениваясь последними новостями.
Тогда, в первые годы Перестройки, молодежь предпочитала собираться или в «Доме Торговли» у Бориса, или в кафе «Восток». Другие места были ничем не хуже, но речь пойдет о кафе «Таврида», вернее о…
Стеклянная дверь плохо закрывалась. Постоянно слышны были крики официантки, но это мало помогало. Галдёж посетителей заглушал её охрипший голос. За одним из столиков было особенно шумно. Среди многочисленных кофейных чашечек, стаканов и блюдечек с окурками видны были книги и листы бумаги с напечатанными на машинке текстами. Лысеющий мужчина, уже изрядно подвыпивший, уставшим голосом декламировал какие-то стихи. Женщина с выразительными губами, в больших выпуклых очках внимательно слушала и, облокотившись на край стола, изредка затягивалась дымком седеющей сигареты. Трудно было определить, о чем думает эта женщина, но, все же, где-то в глубине её застеклённой души что-то происходило. Иногда скептический изгиб выпуклых губ вытягивался в мягкую линию улыбки: «Серёжа! Это здорово!» Серёжа, глядя мутными глазами куда-то внутрь себя, молитвенно читал: «..О город, парусный, пеньковый,..». Никто не слушал. Все были заняты пустяками, теми пустяками, которыми наполнена жизнь провинциального города после шумного летнего сезона. Никто не слушал…

«..Я друзей не сберёг
и казны не скопил,
Оставляю в наследство
сплошные долги:
Деревянный мой дом
в полдесятка стропил,
Фотографии желтые,
черновики.
И, с собой от вас ничего
не забрав,
Выхожу налегке, с чем
явился, под дождь,
Где бессильнее грохот
и громче галдеж
У земных переправ, у земных
переправ.»

Не в силах более молиться, умолк… ПОЭТ.
Его ухода никто не заметил, разве те, кому он остался должен какие-то гроши, много он не занимал. Женщина с застекленной душой иногда оборачивалась, глядя по сторонам.
Может быть в надежде, что появится он, вытащит помятый листок новых стихов и за чашечку горячего кофе продолжит поэтическую молитву. Но нет…